12 марта 2018

Александр Платунов

Кабинет доктора Диденко

Может быть, мне просто нравятся обновленные интерьеры «Приюта», напрочь лишенные бутафорской помпезности старых театров. В таких стенах должны идти современные стильные модные спектакли. Такие, какие делает, например, Максим Диденко

Максим Диденко

На этой неделе театральные пути привели меня снова в «Приют комедианта». Может быть, мне просто нравятся обновленные интерьеры «Приюта», напрочь лишенные бутафорской помпезности старых театров. В таких стенах должны идти современные стильные модные спектакли. Такие, какие делает, например, Максим Диденко. Режиссер с яркой творческой биографией, поставившей несколько нашумевших спектаклей — «Земля», «Конармия», «Ленька Пантелеев», «Черный русский», он уже, кажется, создал свой авторский стиль, в котором соединяются постмодернистский гротеск, хореографическая пластичность массовки, музыкальность и технологичность. Под технологичностью я подразумеваю не столько использование современной техники, сколько наличие набора наработанных приемов освоения достаточно разнообразного драматургического материала — будь это Гоголь, Бабель или сценарий старого фильма «Цирк». Технологичность подразумевает конвеерность, плодовитость, поэтому ставит Диденко много…

«Собачье сердце» он выпустил в «Приюте комедианта» уже полгода назад, но дошел я до него только сейчас — никак не случались обстоятельства. Может, оно и к лучшему. Премьерный спектакль часто прощаешь и за некоторую несыгранность, и за неровный ритм, даже за технические накладки — дескать, поиграется-приладится. А, на самом деле, кто знает — приладится ли… Да и публика премьерная мешает чистоте восприятия — друзья и родственники артистов с радостью подхватывают малейший повод для смеха и аплодисментов, подстегивая в зрителе нормальное стадное чувство воодушевления. Но когда спектакль идет в режиме репертуарного проката полгода, то уж, извините-подвиньтесь, никаких ссылок на нехватку репетиционных точек и болезнь артистов никто слушать не будет. А друзья-артисты, чьими бодрыми голосами был наполнен премьерный зал, разбегутся по своим премьерам-репетициям. И наступают часы истины….

Уверен, что подавляющая часть заполнившей камерный зал «Приюта» публики, видела наипопулярнейший фильм Владимира Бортко по повести Булгакова. Отечественное телевидение, захлебнувшееся в ретро-экстазе, крутит его с завидной частотой. Совершенно не намерен обсуждать то и дело обсуждаемую проблему схожести «Собачьего сердца» Бортко с вышедшей ранее итальянской экранизацией. Ну, даже если и похож! Фильм Бортко от этого не менее прекрасен для меня лично и уверен — для подавляющего большинства его видевших. А какой актерский состав! Окружающие меня и далекие от театра люди то и дело цитируют тексты фильма с интонациями игравших там артистов. Благодаря фильму булгаковские фразы разошлись на пословицы и поговорки — и про разруху в головах, и про то, что не стоит читать до обеда советские газеты и про господ в Париже. Ну, а фраза — «Театр — это дуракаваляние… Разговаривают, разговаривают… Контрреволюция одна» — просто стала сутью выступлений многих ответственных товарищей нынешнего дня и даже целых судебных заседаний. Нет, такие рукописи (и отцифрованные киноленты) не горят!

«Собачье сердце», реж. В. Бортко, 1988 г.

Сами понимаете, что самое страшное — рассказывать анекдот, который все уже знают. И знают даже — после какого слова надо смеяться. С первых минут «приютовского» спектакля режиссер бросается в отважную схватку с этим самым зрительским знанием «как надо». Появляющаяся в проекции на продольных жалюзи занавеса-экрана дата становится определяющей для эстетики спектакля: 1924 год. Эпоха экспрессионизма, немого кино и кабаре: дергающиеся кадры кинопроекции, марионеточность движений персонажей, стопкадры крупных планов, малиновой бархат занавеса, на фоне которого возникают вставные номера… В этой пульсирующей киносполохами экстатической обстановке и должны водиться всякие Франкенштейны, доктора Калигари и профессора Преображенские. Да, да, через запятую. А чем он собственно лучше? В исполнении Николая Чиндяйкина профессор Преображенский лишен всякого «евстегнеевского обаяния» — плотный, брюзгливый, деловитый — дорогой доктор по интимным проблемам, сами понимаете, только для состоятельных товарищей из верхов и их стареющих подруг. Под стать ему и окружение — маниакальный кинокрасавец-злодей Борменталь Федора Климова, марионетки-горничные Зина и Дарья Петровна (Вера Латышева и Ульяна Фомина), затянутые в черную униформу фурии революции Швондер и Вяземская (Гала Самойлова и Дарья Румянцева) — какая разница какого они пола, если все — всё-равно товарищи! Для полноты картины нельзя не упомянуть снующее туда-сюда и читающее заунывным голосом стихи Блока чучело Совы (неузнаваемые под маской Дарья Румянцева или Вера Латышева) — в повести Булгакова ей отведено куда более скромное место. В течение первого акта эта «диденковщина» движется, звучит, ходит, пускается в пляс, спорит о чем-то, озвучивает кино, снимает кино, снимает сам спектакль, и прочая, и прочая, и прочая — честно признаемся, с разной степенью успеха и интереса…. А взгляд не оторвать от того, кто не произносит ни слова.

Но главным впечатлением этой театральной недели для меня все-таки стал Шариков Филиппа Дьячкова

Филипп Дьячков играет Шарикова в очередь с Ильем Делем. Оба уже известные артисты, звезды молодой петербургской сцены. И я, конечно же, приду посмотреть и на Илью. Но главным впечатлением этой театральной недели для меня все-таки стал Шариков Филиппа Дьячкова.

В течение первого акта Дьячков, действительно, практически не произносит ни слова, он же пес, Шарик. Обнаженное тело в ржавых трусах, испачканная физиономия и всколоченные волосы — жизнь Шарика не баловала. Но здесь, у Преображенского, псу хорошо. Дьячков минуты три играет это «хорошо», отвернувшись от зала, только мускулами спины. Зашуганный пес млеет от непривычного комфорта, не зная еще, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Он еще дергается от резких движен�