Острова

Здесь метафизика

Интервью с режиссером театра и кино, сценаристом, народным артистом РСФСР, академиком Национальной академии кинематографических искусств и наук России Глебом Панфиловым

Беседовала Ирина Кириллова

Это интервью состоялось после спектакля в московском Театре «Ленком». Мы беседовали поздним вечером в пустой актерской гримерке. Встреча без «пафоса», без тени нарочитости казалась похожей на эпизод из фильма о великом режиссере, в духе атмосферного неореализма: вот он в светлом плаще буднично проходит по длинным театральным коридорам, потому что рабочий день закончен, решает задержаться еще на некоторое время и просто побеседовать. Никто не договаривался о круге вопросов. Спросить хотелось о самом главном. Но что главное?

Глеб Анатольевич Панфилов и Инна Михайловна Чурикова — легендарный союз в истории отечественного кино. И, конечно, совершенно особый творческий дуэт в театре: дуэт режиссера и актрисы. У них свои «ноты», своя «симфония». Вот и в этот вечер шел спектакль Панфилова «Аквитанская львица» с Чуриковой в главной роли. Он и Она знакомы многим поколениям российских зрителей. Но, я уверена, зрители по-прежнему мечтают узнать о них еще больше, приблизиться, разгадать. Как возникает такая неделимость, такая спонтанность, жизненность и художественность — все, что не отпускает, не покидает исторический «эфир» и, раз проникнув, не исчезает из зрительской души…

Конечно, фильмы Глеба Панфилова и Инны Чуриковой признаны во всем мире — имеют награды престижнейших кинофестивалей в Швейцарии, в Венеции, в Карловых Варах, в Берлине… Но мне хотелось задавать вопросы не о профессии, в которой им по-своему нет равных, а о истории… о сюжетах известных и тревожных, по-прежнему трепещущих…

— Глеб Анатольевич, мне показалось, что сегодня самыми нервными моментами спектакля были те, когда у Инны Михайловны возникало общение с залом. Зритель изменился в последнее время, трудно общаться?

— Все в жизни меняется. Меняются не только зрители, но и творцы: драматурги, постановщики, художники… Все меняются.

— И это радует?

— Какие-то перемены радуют, какие-то — заставляют задуматься. Что-то сначала кажется непонятным. А потом понимаешь, что все закономерно, естественно и требуется дальнейшая работа, дальнейший поиск… Это нормальный процесс.

— Мой вопрос показался вам наивным?

— И я вам наивно ответил. Но наивные вопросы бывают самыми трудными.

— Мне бы хотелось вспомнить шестидесятничество и…

— Было такое, уже забывается.

— Забывается?

— Нет, оно остается в истории. Но потом было семидесятничество, восьмидесятничество, потом — 1990-е, а потом 2000-е. Да, шестидесятничество было ярким, оно питало искусство. Вот 90-е — совсем другие, это «бандиты». А что такое бандиты, «бандитский Петербург»? Это соответствующее отражение на экране. Не скажу, что это было ярко или глубоко. Но это тоже было.

— Правильно ли сказать, что та история, с которой начиналась художественная биография вашего поколения, — это история камерная, хрупкая, трепетная…

— Да, правильно. Просто потому, что были гонения. Шестидесятникам, которые пытались говорить правду, как они ее понимают, приходилось туго. Чего не скажешь про «бандитский Петербург». Наоборот: успешные сериалы, «Улицы разбитых фонарей»… и другие — множество. Тут все было «клево», привлекало зрителей, а стало быть, рекламу на телевидении питало. Реклама оказывалась тут как тут, слеталась, как мухи на сладкое… И вот другая ситуация, другая история.

— А тот личный, сокровенный герой, который был когда-то близок вам и зрителю, жив сейчас? Герой, необходимый тогда вам и Инне Михайловне?

— Вы знаете… те, кто выжил, те живы. Но они уже другие. У них другие реакции, они по-другому выглядят. Правда, смелость их уже не питают — это уже никому не надо. В нравственном, моральном смысле они остаются хорошими и честными, самоотверженными людьми. Но их время прошло.

Вообще, время выдвигает героя, понимаете? Трудное время, военное, послевоенное — выдвигает альтруистов. А мирное время, время преуспевающего, энергичного бизнеса (в хорошем и в плохом смысле) альтруистов не выдвигает. Это не время альтруистов. Они как бы исчезают. Но не приведи господь — настоящие испытания, страшные… А ведь это возможно — завтра, послезавтра. Мы идем по краю, мы вступили в тревожную, опасную полосу — я имею в виду международную ситуацию. Не приведи господь, альтруисты снова потребуются. Такие, как шестидесятники, и еще более смелые и отчаянные.

— Инна Михайловна всегда играла героинь, которые немножко — белые вороны…

— Но она вообще сама такая. Она человек редкий, уникальный, белая ворона.

— Это страшно?

— Почему страшно? Это замечательно!

— С этим легко жить?

— Она человек особенный, талантливый. Она находит своих героинь, и они ее находят. Тут совершенно другая история. Мы ведь говорили сейчас об обыкновенных людях и их жизни. А Инна — необыкновенный человек, у нее своя история. Может быть, кто-то со мной не согласится, но я-то знаю, что она совершенно необыкновенный человек. И я не могу ее рассматривать в череде — в общем ряду. Ее реакции бывают простодушными, но они всегда незаурядны. Когда она раскрывается, реализуется, ты понимаешь, насколько она оригинальна, своеобразна и глубока. Она содержательна, необыкновенно содержательна как личность, как индивидуальность.

— Петербургу кажется, что Инна Михайловна — очень петербургская актриса.

— И мне так кажется. Согласен с вами абсолютно.

— А может, все хотят присвоить ее себе?

— Вы знаете, она вписалась в Питер с первой минуты. Да. Я сам работал здесь и жил в общежитии «Ленфильма», прямо в пятом павильоне, где задолго до нас снимали «Чапаева». У нас был такой «жилой коридор» в бельэтаже, в котором жили три семьи и я, одинокий — в самой маленькой комнатке, между туалетом и кухней. Полуразрушенный павильон — пахло, запах ядов откуда-то снизу (травили крыс). Но я был счастлив, что живу на территории «Ленфильма», созерцаю таким пытливым взглядом все изнутри и могу так жить, не выходя со студии, работать в монтажной в любое время суток. Это время работы над моей первой картиной «В огне брода нет». Вот тогда я и познакомился с Инной. Я ее долго искал, познакомился, и все пошло — все состоялось.

— Это была роль Тани Теткиной, легенда отечественного кино…

— Это было время свершений. Я посвятил этой картине год усилий до того, как фильм запустили в производство. Сначала поиск темы — я нашел ее в виде небольшого рассказика Евгения Иосифовича Габриловича, потом поиски автора, встреча с ним. Он узнать не мог свой рассказ, говорил: «Я такое не писал». Когда я ему сказал: «Да там санитарка…» — «Не помню никакой санитарки». — «Да она еще художник, рисует». — «А-а-а-а…!» — он тогда только вспомнил. Понимаете, его то же самое привлекало, для него, как для меня, это было принципиальным: санитарка-художник. И отсюда вся атмосфера, которую он сумел передать в рассказе. И я почувствовал: это мое, это я обязательно должен сделать.

И вот мы с Инной встретились на «Ленфильме». И… я очень правильно в ней разглядел человека незаурядного. Тогда же и Володин Александр Моисеевич пробовал ее в свою картину «Происшествие, которого никто не заметил» — параллельно, даже чуть раньше нашей встречи. Мы ходили рядом. А нашел я ее с другого конца…

Наша первая встреча продолжалась с утра до вечера. Мы разговаривали — общались сначала на студии, потом ходили по городу. Обсуждали, что и как будем пробовать. Кинопр�