Триумфальная арка

Елена Калинина:

Территория свободы

Беседовал Александр Платунов

О Елене Калининой в петербургских театральных кругах заговорили после ее студенческой роли — Сони в чеховском «Дяде Ване» на курсе Вениамина Михайловича Фильштинского. По окончании Санкт-Петербургской академии театрального искусства она оказывается в труппе прославленного Малого драматического и снова играет Соню, но уже в «Дяде Ване» Льва Додина.

Ясный, очень чистый и естественный образ, созданный Калининой, покорил не только петербуржцев, но и зрителей многих стран мира, в которых побывал театр Додина. После гастролей МДТ в Сиднее с «Дядей Ваней» актриса даже номинировалась на Высшую национальную театральную награду Австралии. В родном городе Елена Калинина уже полтора десятилетия также на виду, о чем свидетельствуют «Золотые софиты» за Соню и за роль Гитель (в дуэте с Дмитрием Воробьевым) в спектакле «Двое на качелях» Театра «Приют комедианта», номинации на «Софит» и «Золотую Маску» за «Бовари» в «Русской антрепризе» имени Миронова, Независимая молодежная премия «Триумф» и другие награды.

Казалось бы, удачно сложившаяся актерская биография. Тем неожиданнее стало известие о том, что Елена Калинина покинула МДТ. Но разговор наш начался издалека…

— Лена, как вы стали актрисой?

— Я с детства занималась хореографией в Аничковом дворце. Десять лет провела за станком и даже пробовала поступать в Вагановское училище. До сих пор заноза в сердце, что я так и не стала балериной. В Ансамбле песни и танца была муштра: постоянные репетиции, гастроли, концерты. Характерные танцы, классические… Каждый день у палки, стены в комнате обклеены афишами балетных спектаклей, балетных звезд. Думала даже пойти поступать на балетмейстера…

Но в конце концов качнуло меня в сторону Театральной академии. В первый год не поступила. Пошла на факультет журналистики в университет только потому, что там был университетский театр. Мне казалось, что надо непременно быть студентом университета, чтобы тебя взяли в театр. Помню как вчера: прихожу в студию, мне дают ноты и говорят: «Пой!» Как оказалось, я перепутала здания и вместо университетского театра попала нежданно-негаданно в университетский хор. Мне сказали, что я — альт, поставили в хор. Я все пела, не зная ни одной ноты и сгорая от стыда. Подстраивалась то к сопрано, то к тенорам… На меня оглядывались периодически: кто это? Скорее всего, я пела мимо нот, но с очень серьезным выражением лица. И думала только о том, чтобы скорее уже уйти. Как-то отстояла эту двухчасовую репетицию…

— Вы сами-то в тот момент понимали, что ошиблись?

— Понимала, но было так неудобно сказать: «Извините, ошиблась адресом. Мне не к вам надо». Меня же так хорошо встретили, сразу ноты выдали, в центр альтов поставили! Когда закончилось все, я просто сбежала оттуда. Потом уже меня за ручку привели в театр к Вадиму Сергеевичу Голикову, который тогда набирал. Мои первые учителя, первые тренинги, этюды. Людмила Ивановна Хлопотова, сам Вадим Сергеевич! Удивительное время: вечерние репетиции плавно перетекали в прогулки по крышам до утра. Мы были молоды и бесстрашны. Устраивали театральные акции! Весь Васильевский остров облазили, дворы с заросшими окнами, пруд с потонувшими черными лебедями… А утро встречали в питерском дворе, стоя спинами к стене и слушая, как просыпается город. Задание такое было: услышать звуки рассвета — машина проехала, трамвай заскрежетал, собаки, метро. Целая музыка…

Через год поступила на курс к Вениамину Михайловичу Фильштинскому. До сих пор для меня загадка, как мне это удалось. Однокурсница потом делилась впечатлениями: «Было ощущение на туре, что ты пьяна. Тебя несло по площадке». Помню, что у меня были мамины туфли на высоких шпильках. Я танцевала и застревала шпильками в щели пола. Никак не могла вырвать каблук. Наверное, это смотрелось очень нелепо. Вообще, поступали со мной такие красивые девочки, двухметровые! И я на их фоне — небольшого росточка и какая-то вся такая… но произошло ЧУДО — я поступила!!! А уже на третьем курсе репетировала с артистами МДТ «Пляску смерти» Стриндберга. На четвертом курсе — чеховскую «Чайку» в МДТ.

— Как вы думаете, какое качество в вас привлекло и Вениамина Михайловича, и Льва Абрамовича?

— Даже не знаю. Может быть, энергия молодости. Ее было очень много! Когда я оказалась в театральном институте, во мне будто какая-то пружина распрямилась. Чувствовала себя абсолютно рыбой в воде. Фонтанировала. Безумная энергия, дремавшая внутри, взорвалась. Мы оставались по ночам в институте и сочиняли этюды. Счастливое время. Занимались творчеством, экспериментировали. Все сами делали: таскали трубы, железяки какие-то с помоек, клеили декорации, собирали по ночам листья и ветки. На первом курсе нас чуть было не забрала милиция ночью из Летнего сада. Хорошо, что у нас оказались студенческие билеты Театральной академии. Они не могли понять, что делают молодые люди с большими черными пакетами в парке. А мы просто собирали листья для очередной икебаны. Задание такое было на курсе — икебана.

Помните историю с пропавшим мраморным бюстом около второй аудитории? Вдруг в академии пропал бюст! А это все мы!!! Из 51-й аудитории. Приволокли его для этюда, соорудили гору из ковра, закопали бюст. В ветках. И вот у подножия горы встречались три героини — Медея, Дидона и Электра. В конце откапывали тот самый бюст, который с утра искали с милицией.

— Энергия и раскрепощенность, о которых вы говорите, только на сцене вам свойственны?

Елена Калинина и Полина Толстун в спектакле «Мадам Бовари» (Театр «Русская антреприза» им. Андрея Миронова)

— Наверное, да. Когда ты по жизни такой закрытый, то энергия куда-то должна выходить. В театре ты попадаешь в некое пространство, зал практически не видишь — темная яма. Выходишь на сцену — и освобождаешься, чувствуешь себя независимым. Это настолько моя территория свободы, и я ничего не боюсь в театре. Повседневная же жизнь пугает.

— Вы эту свободу ощущаете, когда собой на сцене бываете, или, наоборот, закрываетесь персонажем?

— Все, что я играю в театре, — это абсолютно я. Это мои реакции, моя энергия. Когда работала с Жолдаком в «Бовари», Андрий во многом от меня отталкивался. Ему нравились моя энергия, спонтанность, неоформленность. Артист Жолдака должен быть непредсказуем в следующую секунду. Моя Бовари опасна. Она полуженщина — полузверь. В ней много дикого и угловатого. Она балансирует в этом пограничном состоянии. Она полна страсти и огня. Торопится жить, потому что знает, что умрет очень скоро. Сгорает ежесекундно.

Я была очень молода, когда пришла в МДТ. Начались проблемы. Как укротить энергию бешеную, как не танцевать на площадке? Как быть конкретной, четкой? Я же очень расфокусирована. «Вы ранены пластикой», — однажды сказал Лев Абрамович. В «Дяде Ване» целая проблема была — ходить по сцене и не размахивать руками, просто сидеть на стуле. Я долго училась в театре простым, казалось бы, вещам: просто ходить, просто говорить, не дергая руками и головой. Очень сложно. Поворот головы — мизансцена. Как будто тебя снимают крупным планом. Только глаза. А еще важно чувствовать себя внутри композиции, не вываливаться из общей картины. Если она нарисована в темно-коричневых тонах, ты не можешь вдруг стать ядовито-зеленым пятном.

В «Бовари» не было застольного периода — впервые для меня. Андрий просто показал видео своих спектаклей: «Вишневый сад», «Дядя Ваня»,