Триумфальная арка

Лавры Сергея Паршина

Беседовал Александр Платунов

Артиста Александринского театра, народного артиста России, лауреата Государственной премии РФ Сергея Ивановича Паршина зрители не просто знают — его любят. Есть в его актерской, да и в человеческой натуре несомненный позитивный заряд. Кого бы он ни играл — от солдата Ивана Варежкина в популярной телевизионной «Сказке за сказкой» до Федора Протасова в Александринском театре — во всех его работах, отличающихся вдумчивостью и достоверностью, всегда есть особое обаяние доброты и узнаваемости, будто встречаешься с родственником или близким другом. И в нашей беседе Сергей Иванович такой же: вопросы слушает внимательно, отвечает после некоторого размышления, но очень искренне и эмоционально. Мы намеренно не говорили о его большой общественной работе в качестве председателя Санкт-Петербургского отделения Союза театральных деятелей России и секретаря СТД. Куда важнее было понять, как формировалась актерская индивидуальность Сергея Паршина, на каком личностном фундаменте построены десятки его сценических и экранных образов.

— Сергей Иванович, расскажите о том, как все начиналось, о своих первых шагах на сцене.

— Было это в эстонском городе Кохтла-Ярве. Родители мои были шахтерами — в нашем роду людей, связанных с театром, не было вообще. У меня поначалу не складывались отношения с нашей классной, которая преподавала русский язык и литературу. Как-то нам дали задание выучить любое стихотворение вне программы, я взял отрывной календарь (мать называла его «численник»), оторвал листок и вижу на обороте стихи Эдуардаса Межелайтиса — был такой советский литовский поэт, по-моему, даже лауреат Ленинской премии. Там были стихи «Скрижали времени», я прочел и мало что понял, но этот ритм, слог меня увлек и я его выучил. И на уроке литературы прочитал его «с выражением» — в классе молчание, учительница удивленно на меня смотрит.

На следующем уроке снова вызывает меня и просит его еще раз прочитать. Я прочитал, но не заметил, что дверь в класс приоткрыта, а за ней стоит Александра Александровна Розитис. Она была ленинградка, блокадница и вела у нас драматический кружок, она услышала все это и после уроков встретила меня, схватила за руку и сказала: «Пойдем!» Она была женщина властная, курила «Беломор», ярко красила губы, строгая такая была — она-то меня почти силком и затащила в драмкружок, сразу дала одну роль, потом вторую… Так и получилось, что помимо того, что я тогда достаточно серьезно занимался лыжным спортом, стал ходить в драмкружок и втянулся…

— А сами-то вы видели настоящий театр тогда?

— Александра Александровна проявляла в этом деле большую чуткость — на каждых каникулах возила нас в Ленинград, в Таллин, в Москву, благодаря ей я посмотрел много спектаклей: в Москве мы смотрели «Медею» с Аспазией Попатанасиу в Театре Моссовета, а здесь были в БДТ, в Пушкинском, в Театре музкомедии, в Театре имени Ленсовета. Она нас в этом отношении воспитывала очень интенсивно, спасибо ей — впечатления остались на всю жизнь. Я тогда впервые увидел и Алису Фрейндлих в «Пигмалионе», и знаменитый спектакль «На дне» с Николаем Константиновичем Симоновым (когда я потом в Александринку пришел, то играл маленькую роль в этом спектакле). Такая обойма великих артистов была в этом театре: Симонов, Толубеев, Мамаева, Екатерининский, Колосов…

Таким образом, когда я приехал поступать в Институт имени Лесгафта, вместо этого пошел в Театральный институт к Василию Васильевичу Меркурьеву и Ирине Всеволодовне Мейерхольд, которые для меня сделали все в творческой и не только творческой жизни, особенно Василий Васильевич… Из театрального меня пытались вытащить в Лесгафта наши знаменитые лыжники Павел и Алевтина Колчины, но не получилось: театральное искусство взяло меня в свои крепкие объятия, и я до сих пор ему служу. Помню свой первый выход на сцену Александринки — наш курс был занят в спектакле «Последняя жертва», который поставила Ирина Всеволодовна. Такая гамма чувств — и страх, и голова кружилась от волнения…

«Ревизор»

— Говорят, Ирина Всеволодовна нередко вспоминала своего великого отца и его методы…

— Мы занимались биомеханикой! По-моему, единственные в Советском Союзе! Занятия биомеханикой не приветствовались официально и даже неофициально — в стенах нашего института многие педагоги, особенно педагоги Георгия Александровича Товстоногова, рекомендовали своим режиссерам не подходить даже близко к дверям, за которыми идут занятия по биомеханике. Наш курс занимался всеми этими упражнениями знаменитыми, это было очень интересно, и я никогда не забуду, как во время занятий в дверях всегда торчали головы актеров и режиссеров. Все это свежо в памяти, некоторые упражнения могу даже повторить, хотя и с трудом…

— Но вряд ли вам это пригодилось, когда вы попали в Александринский театр в его, так сказать, традиционный период?

— Как вам сказать… Были постановки, несмотря на традиционность, другого плана. Помню «Унтиловск» режиссера Николая Шейко — Министерством культуры он был признан одним из лучших спектаклей, мы даже премию получили в размере 300 рублей! Потом были постановки Арсения Овсеевича Сагальчика, недавно ушедшего от нас. Были эксперименты достаточно смелые, Александринка всегда этим отличалась, это не Малый театр все-таки. Тут можно вспомнить того же Мейерхольда, его дореволюционные и более поздние постановки. Биомеханика даже помогала нам, и уж точно ни в коем случае во вред это не шло.

— Я посмотрел на список ваших работ и удивился количеству режиссеров, с которыми вы работали, и тому, какие они разные. Вы сами себя приверженцем какого направления или школы считаете?

— Я работал с режиссерами самых разных направлений, у каждого были свои концепции и взгляды на постановку, пьесу, драматургический материал. Я как-то со всеми сживался, старался их услышать и делать то, что они требуют. Такая актерская гибкость. И Валерий Владимирович, когда пришел и сразу дал такую роль (я даже не мечтал о Городничем), мы многое перепробовали, дошло до того, что с полуслова друг друга стали понимать. И после «Ревизора» был ряд работ с Фокиным, с режиссером Андреем Щербанем, и тот же Теодорос Терзопулос… Да у нас, наверное, сама сцена помогает — актеры достаточно гибкие. Это отмечал Фокин — он же шел в труппу, в которой вроде бы все закостенело и неоперабельно, а оказалось, что нет, актеры слышат, актеры перестраиваются, актеры могут работать и в этом жанре, и в другом: буффонада, комедия, трагедия — что угодно. Я это называю ленинградской школой.

— У вас есть представление о том, что вам надо сыграть помимо того, что предлагается?

— Во-первых, я никогда не мечтал сыграть Гамлета, в отличие от большинства артистов…

«Ревизор»

— Ну, может, вы Клавдия хотели сыграть?

— Клавдия мне предлагал сыграть Горяев в том спектакле, где в итоге играл Саша Баргман, но я в то время на короткий срок уходил в БДТ по приглашению Кирилла Юрьевича Лаврова — там не сложилось, потом уехал в Болгарию дублировать на русский язык сериал «Просто Мария», потом вернулся в театр… А на самом деле я всю жизнь мечтал сыгра