Театральный город

Проспект премьер

«Преступление и наказание». Полная версия

«Преступление и наказание»
Александринский театр
Режиссер — Аттила Виднянский
Премьера — 10 сентября 2016 года

Фото Екатерины Кравцовой

Фото Екатерины Кравцовой

Худрук Венгерского национального театра Аттила Виднянский, приглашенный Валерием Фокиным открыть 261-й сезон Александринского театра премьерой «Преступления и наказания», решился на рискованный по нынешним меркам шаг. Работая над сценической версией великого романа Ф. М. Достоевского, он намеренно отказался от того, что уже, пожалуй, привычно и ожидаемо: он ничем не пожертвовал. Упростить, редуцировать, изъять во имя сценичности, переформатировать, сузить семантическое поле — все это словно из другой истории. Виднянский вернулся к роману во всем его объеме. Классический текст бережно сохранен. На сцене звучит подчеркнуто многоголосый и многотембровый ансамбль, состоящий из сложных, ярких партий исполнителей. И вот уже вдумчивый зритель чувствует, что, быть может, успел затосковать по такому театру, и у многих возникает свое подозрение, будто с текстами Достоевского иначе поступать и не стоит.

Фото Екатерины Кравцовой

Фото Екатерины Кравцовой

Все это, конечно, не отменяет потребность услышать и увидеть Достоевского в современном мире. Пространство, выстроенное сценографами Марией и Алексеем Трегубовыми, катастрофическое, кризисное, подчиненное беспощадной «знаковой» сути сегодняшней культуры. Оно расколото гигантским топором и заново собрано из обломков. Увесистые белые прямоугольные конструкции, обломки стен, странно усеченные столы и стулья — это и фон, и словно демонстрация энергетической силы, фатально вторгшейся на Александринскую сцену из времени, из истории. Такова концепция, работающая в спектакле со всей очевидностью, словно нет ни единого шанса выпасть и спастись. В этом времени, в этом ритме, в этом расколе замученная до смерти белоснежная лошадь из ночных кошмаров Родиона Романовича, также распавшаяся на несколько частей, являет собой — нет, не немой, а громогласный — упрек расхристанному и утратившему высокую цель «сверхчеловечеству».

Достоевский, Россия, Петербург… Аттила Виднянский предлагает свой взгляд — чуть со стороны, немного издалека. В его спектакле нет желтого и желчного от липкой июльской духоты и пыли города с узкими улицами и затхлыми каморками. Есть с зимним холодком, гораздо более абстрактное, сюрреалистичное в своей разорванности и неровности пространство, которое оказывает, однако, не менее «мрачные, резкие и странные влияния на душу человека». Есть почти зловещий контраст между бесконечной, беспросветной петербургской ночью и монументальной «белизной» сцены. И есть ясный акцент: предательски видны улики преступления Раскольникова — следы крови Алены Ивановны (Елена Немзер) и Лизаветы (Елена Зимина). Есть обобщенный и все же, как говорили в старину, полный «электричества» чувств город полусумасшедших, в котором мертвые погребают своих мертвецов не только в евангельском, но и в буквальном смысле.

Фото Сергея Богомяко

Фото Сергея Богомяко

Поминки по Мармеладову (Сергей Паршин) постепенно перерастают в фантастический, почти что булгаковский бал у Сатаны с участием самого виновника события и прочих убиенных. В роли черта неожиданно выступает добрая и благодетельная в миру Пульхерия Александровна, мать Раскольникова (Мария Кузнецова) в вызывающе красном корсете. «Все смешалось»: люди и кони, живые и мертвые, сон и реальность. Звучит музыка Баха и Моцарта. И бесцельно разглагольствует совестливый нигилист Лебезятников (Иван Ефремов), готовится к необыкновенному космическому полету влюбленный в простодушную Дуню (Василиса Алексеева) Разумихин (Виктор Шуралев), изощренно мстит Раскольникову Лужин (Валентин Захаров), требует свои деньги Амалия Людвиговна (Юлия Соколова), плачут беззащитные дети-зайчата Мармеладовых. Лизавета, в бесплодных муках родившая старуху — точную копию своей сестры-мучительницы, и после смерти продолжает страдать. А Семен Захарович Мармеладов все так же не прочь выпить, пусть и за упокой собственной души. Апогеем становится душераздирающий предсмертный монолог Катерины Ивановны (Виктория Воробьева) и ее трагический танец с воображаемой шалью, с которой она некогда танцевала при губернаторе. Сатанинский бал, поставленный Аттилой Виднянским, — бал похороненных надежд.

Фото Сергея Богомяко

Фото Сергея Богомяко

Настойчиво, последовательно, пусть даже с толикой уверенной монотонности режиссер выстраивает «вИденье — видЕнье», в котором Родион Романович (Александр Поламишев) оказывается совсем не главным действующим лицом спектакля. Романтичный, слабый, растерянный юноша, он больше наблюдает за остальными, скользит тенью на фоне абстрактных очертаний города, чем действует и формулирует для себя сложные наполеоновские комплексы-концепции. Раскольников — фигура почти риторическая. И все же… Его сомнения, его явная чужеродность в мире мертвых звучат как проблеск надежды. Какой? Возможно ли… Речь, по-видимому, идет о надежде на исцеление главного героя или даже многих подобных, бывших и нынешних, молодых людей, отчего-то лишенных жизненного опыта, мировоззрения, целей. Виднянский нравственного пафоса не убоялся — повернул всю громаду спектакля к ускользающей тени вопроса о высокой морали.

Соня Мармеладова (Анна Блинова) не только радуется самой возможности спасти постоянно рефлексирующего Раскольникова, но и обладает способностью к действию. В ее хрупкой, почти детской фигурке есть сила веры, стремления к добру, которые помогают ей ждать, терпеть любые страдания и простить даже последнего грешника.

Фото Екатерины Кравцовой

Фото Екатерины Кравцовой

Те, кто знаком с работами Виднянского, узнают в «Преступлении и наказании» его настойчивость, его принципы, его интеллектуальный посыл, возможно, даже идейный стимул, резонирующий с напряженной полифонией русского романа. Но невозможно не заметить и иное. Спектакль предназначен для Александринской сцены. И за это предназначение режиссер ответил не столько зрелищностью и мощью, сколько особым отношением к главному: Александринка — традиционно «театр прославленных мастеров». В композиции Виднянского звучат темы ее сегодняшних артистов. Звучат эффектно, ярко и в то же время точно, проникновенно. Виднянский определил территории, словно сами собой возникли жанровые разграничения, стилистические находки. Театральность постановки — в актерской разноплановости, в игре — лукавой, непростой, небанальной, с подчеркнутым смыслом и неподдельным ощущением боли. Тут в актере — все непросто, по Достоевскому…

В отличие от Раскольникова, Порфирий Петрович (Виталий Коваленко) — уже «человек законченный», лишенный будущего, этакий Гэри Олдман из фильма «Леон», гипнотизер и буффон, любитель классической музыки, психологического насилия и экспериментов над своими жертвами. Голос Порфирия Петровича то срывается на гомерический, дьявольский хохот, то становится вкрадчивым, отстраненно серьезным. Хамелеон, фиглярствующий палач в красной шапке и монах-исповедник в одном лице. Но именно он выдирает гвоздодером гвоздь, который Раскольников вбил в Священное Писание, а значит — в Тело Христа, совершив от отчаяния и усталости еще одно страшное преступление.

Фото Екатерины Кравцовой

Фото Екатерины Кравцовой

Накануне премьеры Аттила Виднянский много говорил об утрате веры. Да, глобальный вопрос. Но этим самым вопросом так личностно дорог Достоевский читателю и зрителю — тому, кто в расколотом гигантским топором мире ищет свое человеческое предназначение и не страшится думать, что будет во время и после нашей жизни.

Появляющийся образ двойника Раскольникова в какой-то момент становится смысловым центром спектакля. Скользкий, напомаженный, беспрестанно извивающийся мерзкий хищник и развратник Свидригайлов (Дмитрий Лысенков) в изящном клетчатом пальто, раскаиваясь в своих преступлениях, выбирает путь самоубийства как единственно возможный для человека неверующего способ искупления содеянного. Округлившиеся от ужаса в минуты прозрения глаза блистательно сыгранного Лысенковым запутавшегося человека, отчаяние, с которым он мечется по стремительно сдвигающимся белым конструкциям… ощущение тупика. Но Свидригайлов не случайно нажимает на курок в тот самый момент, когда Раскольников раскаивается и признается в убийстве. Такой синхрон в финале — ясный итог режиссерской мысли. За определенностью этой мировоззренческой антитезы — сила и страсть современной сцены, какой она показалась Виднянскому в Александринском театре.

Фото Екатерины Кравцовой

Фото Екатерины Кравцовой

Преодолев трусость, сомнения и страх, Родион готов вместе с каторжниками и с помощью Сони пройти все ступени покаяния, чтобы вновь обрести в себе Бога. На такое искупление может не хватить земной человеческой жизни. Но тем оно и ценно.

Автор: Елена Омеличкина

Загрузите в Google Play Загрузите в Appstore Современный театр Музей театрального и музыкального искусства Евгений Онегин КРУПНЕЙШИЙ РЕКРУТИНГОВЫЙ ПОРТАЛ ДЛЯ РАБОТНИКОВ EVENT-ИНДУСТРИИ