Театральная школа

Игорь Волков:

«Игра — слово ругательное»

Интервью с народным артистом России, театральным педагогом Игорем Волковым

Беседовал Александр Платунов

«Записки нервного капельдинера»

Самой большой неожиданностью для меня на прошедшем в июне Фестивале дипломных спектаклей театральных вузов и отделений «АПАРТ» стал курс Игоря Волкова — замечательного актера Александринского театра, народного артиста России.

«Женитьба Бальзаминова» и «Валентин и Валентина», родившиеся, казалось бы, не в самом заметном в смысле театральной педагогики месте — в Балтийском институте экономики, политики и права, поразили собранностью и мастеровитостью актерских работ, чем ныне не всякая театральная школа может похвастаться. Столь яркое впечатление и стало поводом для нашего разговора с Игорем Волковым, с которым и без повода, честное слово, всегда приятно встречаться.

— Игорь! У меня такой вопрос: что тебя толкает в педагогику — вполне востребованного актера, с репертуаром, со съемками и т. д. Я понимаю, когда в педагогику идут артисты, у которых есть свободное время, но ты же — актер занятый, первоклассный!

— Не хочу говорить банальных слов, типа — поделиться опытом… Я начинал преподавать давно, первый раз меня позвал Юра Томошевский на свой курс лет 20 назад, но через три месяца я оттуда убежал, потому что мне не хватало терпения: почему они чего-то не делают, почему они такие неподготовленные и прочее. Только потом я понял, что педагогика — прежде всего терпение и умение радоваться чужому успеху в мелочах. В какой-то момент эта внутренняя потребность у меня созрела.

Получилось же все случайно, сам я никаких усилий к этому не прилагал. Наш режиссер Света Миляева позвала меня преподавать на своем курсе в БИИЯМСе, потом так сложились обстоятельства, что Света должна была уйти, и мне предложили довести курс до конца в качестве мастера. Это был первый выпуск, неплохой, кстати: шесть из десяти выпускников работают в разных театрах.

Игорь Волков со студентами

— Тебе самому как артисту это что-то дает?

— Как артисту и как человеку. Идет обмен энергетикой — от молодых заряжаешься. Привлекает и творческое начало: подбор отрывков, репертуара — то, что находится за пределами собственно актерской профессии. Обычно мы зависимы от того, какую роль дадут, кто даст. А тут надо найти отрывок, подобрать к индивидуальности, с кем-то связать — и ты в постоянном поиске, в постоянном чтении. Я по характеру творческий трудоголик, мне чем больше — тем лучше, все время надо быть занятым. И потом, человеческие отношения: мы с этим курсом продолжаем общаться…

«Валентин и Валентина»

— Курс, который ты показал сейчас, необычный. В актеры берут обычно мальчиков и девочек после школы и делают из них, что хотят. У тебя другая история…

— Да, этот курс вечерний, они в основном уже имеют высшее образование: есть учитель физкультуры Саша Овчаренко, играющий Бальзаминова, закончил Военмех (ни много ни мало!), есть психологи, есть просто электрик, который работает на стройке. Все это люди очень разных профессий. Если бы я не имел опыта советского времени, то не решился бы на такое. Был такой опыт в Щукинском училище — набор вечерников, худруком курса стала Марина Рубеновна Тер-Захарова, которая была и худруком моего курса. Она вела этот вечерний курс и много про него рассказывала. С этого курса вышел, например, Александр Пороховщиков. И когда мне предложили вечерний курс, я понимал, что такое возможно… Но не все выдержали: 28 пришли, а выпускаются 14 — только половина. Я им с самого начала сказал, что драмкружка здесь не будет, самодеятельностью вы можете заниматься в любом доме культуры, а если вы пришли осваивать такую сложную профессию, то надо вкалывать. И те, кто выдержал, стали артистами, пусть с разной степенью одаренности, но все они в профессии понимают.

Я сам поздно начал, закончил институт в 27 лет и считаю, что до 30 можно все успеть. В 27 лет я закончил, три года работал в провинции, а потом приехал в Питер — и не пропал.

«Ваш Гоголь»

— На фоне других курсов — а через Фестиваль «АПАРТ» проходят все театральные школы города — твои ребята смотрятся очень уверенными на сцене. Мы студенческие спектакли любим в первую очередь за энтузиазм, за распахнутые глаза, за ощущение, что все впереди, за настроение. А у твоих ребят четко сделанные «взрослые» работы. Поэтому и возникают вопросы школы в принципиальном смысле. Ты же все-таки не здесь учился, а в Москве, в «Щуке», и мне показалось, что в твоих ребятах чувствуется именно другая по родословной школа.

— Хочу сказать, что нас все-таки двое педагогов — мне помогает Марина Вячеславовна Уланова-Тихомирова, у нас хороший тандем.

Для меня система преподавания в Щукинском училище, по большому счету, идеальна. Там назначается художественный руководитель курса, который в течение четырех лет приглашает разных педагогов: это минимизирует опасность, что курс на четыре года попадет к какому-то неталантливому человеку, а такое бывает. У меня было чуть ли не 15 педагогов по мастерству за время обучения. Но в этом есть и свои минусы.

Думаю, система мастерских тоже классная, когда есть мастер и собираются педагоги, которые в одном направлении движутся, строят такой театр-дом в рамках одного курса. Например, мастерская Додина — со своим лицом, мастерская Фильштинского — тоже. Но хорошо, если это Фильштинский или Додин…

«Записки нервного капельдинера»

А в Щукинском училище все-таки больше разговоров о профессии, мы меньше говорили о курсе-доме, о студии. Есть общее понятие «щукинец», нет ревности одного к другим, потому что мастера у всех одинаковые, они переходят с курса на курс.

«Записки нервного капельдинера»

Главное — научить актера говорить профессиональным языком. А будет он на нем просто общаться, молиться или материться — это уж куда его судьба заведет. Я не должен ничего навязывать, он должен быть готов к любому театру, твердо сто�