Триумфальная арка

«Хотел бы поставить камерный спектакль на двух-трех актеров, но не могу себе позволить эту роскошь»

Интервью с режиссером, театральным педагогом, профессором Адольфом Шапиро

Беседовал Александр Платунов

Адольфа Яковлевича Шапиро вполне можно назвать классиком театра для детей и молодежи. Тридцать лет он руководил легендарным Рижским ТЮЗом, уже больше двадцати лет возглавляет Российский центр Международной ассоциации театров для детей и молодежи, почти десять лет работает в Санкт-Петербургском ТЮЗе. Но и во «взрослом» театре сделано немало: поставленные им спектакли шли и идут на сценах крупнейших российских театров и за рубежом. Поэтому разговор наш касался разных тем — от воспоминаний до самых актуальных проблем сегодняшней сцены.

— В нашем журнале уже сложилась такая традиция: мы у наших гостей спрашиваем о том, с чего начинался театр в их жизни. Вы помните свое первое театральное впечатление?

— Да, помню. Балет «Лебединое озеро». Но помню не столько сам спектакль, сколько свое состояние, свои ощущения в тот вечер. Ведь мы запоминаем не сюжеты виденного, а то, какие мы были, как остро могли чувствовать. Не забыть волнения, охватившего меня от звуков настройки инструментов в оркестре, от шуршания тяжелого занавеса, от запаха канифоли и перестукивания пуантов по полу, от прыжков и вращений.

— Вам сколько лет тогда было?

— Пять или шесть, еще до школы. Но чувство восторга от встречи с театром до сих пор со мной. И это самые лучшие воспоминания, что мы уносим с собой из детства. Это то, что у нас нельзя отнять, пока мы живы. Конечно, я не мог тогда до конца разобрать, почему одна балерина в черной пачке, другая — в белой, но ведь главное в другом — в сильном впечатлении от увиденного.

— А момент, когда вы твердо решили, что будете заниматься театром, помните?

— Нет, это происходило постепенно — как цвета радуги: они же не имеют четких границ и переходят один в другой. Но для родителей мой выбор был неожиданным. Не выступал на сцене, никогда не участвовал в самодеятельности… И все-таки то, что я буду режиссером, решил почему-то очень рано. Хотелось творить другой мир, другую реальность. Тут мы встречаемся с загадкой, которую трудно разгадать: как человек приходит к какой-то профессии, не зная, по сути, что она такое? Вот хочет быть врачом, хотя еще не знает, боится ли крови, смутно себе представляет ежедневную практику этих занятий, но что-то подсказывает, зовет его стать врачом. Это можно долго анализировать, а можно принять как чудо.

— То есть вы ходили в театр, смотрели спектакли и поняли, что это ваше?

— Да, с той самой поры, с того «Лебединого озера», я был заколдован, что ли. Но держал это в тайне от всех, кроме себя. Кукольный театр дома организовывал — повесишь одеяло или простынь между стульями, спрячешься и озвучиваешь на разные голоса любимые игрушки и вещи. Прикольно!

— Знакомая картина!

— Да, джентльменский набор тех, кого задела сцена. Помните, у Станиславского в «Моей жизни в искусстве» описывается подобное занятие театром. Как он с братом и сестрой натягивал какую-то материю в проеме двери, гости-зрители сидели в одной комнате, а дети из другой показывали… Ну, у него, наверное, все совершеннее было, правдоподобнее, с подтекстом.

— Сейчас, уже прожив большую собственную жизнь в искусстве, кого вы считаете главными своими учителями в профессии?

— Безусловно, Марию Осиповну Кнебель. Она меня перевернула, открыла театр, которого я не знал. И дело не в технологии, не в освоении профессиональных навыков, а в чем-то более важном, в понимании природы театра.

— Но вы же у нее учились уже будучи профессионалом с высшим образованием…

— Да, мне как-то повезло. В 25 лет стал в Риге руководителем фактически двух театров: русского и латышского. Уже были шумные спектакли и даже, что называется, имя какое-то, но Мария Осиповна перестроила меня, дала другой камертон. Научила не только смотреть, но и видеть. Она привила внимательность к актеру, к автору, а прежде всего к самому себе. В общении с ней я осознал, каким был тот самый Художественный театр. И даже не по тому, чему она учила в плане репетиционного метода, а как разговаривала, с каким вниманием относилась к мнению собеседника, даже оппонента. Кнебель производила… как бы сказать… коррекцию внутреннего взгляда учеников.

Помню, на каком-то из занятий один из лаборантов нес жуткую ерунду. При этом, стараясь ей угодить, он пользовался исключительно ее терминами. Она долго, очень долго внимательно слушала. Потом взяла мой блокнот, что-то написала в нем, затем вернула. Я прочитал: «Это дурак вкрутую». В перерыве спросил: «Мария Осиповна, если дурак вкрутую, зачем же вы его слушаете сорок минут? Мы же теряем время…» Она так удивленно на меня посмотрела: «Ну, ведь должен же он сказать что-нибудь интересное». То есть ждала от каждого…

Она была гениальным педагогом, и кто только ни был в нашей лаборатории… Одни — короткое время, другие — задержались надолго. Но и Виктюк, и Бородин, и Додин, и Корогодский…

— И все разные…

— Да, большинство тех, кто в 70-80-е годы создавал советский и российский театр, были ее учениками, не говоря уж о Ефремове и Эфросе. Именно, все разные. Есть такое изречение: в тени большого дерева другие деревья не растут. Это не про Кнебель. Она была редким педагогом. Умела из каждого вытянуть тот звук, на который он способен. Часто задают вопрос: что самое главное в работе с артистом? Прежде всего надо разгадать его природу. Серов в одном из писем признается, что не может портрет писать, пока не поймет, что за животное в человеке скрывается. Если ты не понял природу актера, то не знаешь, как и куда его вести. И может получиться, что даешь ему невыполнимые для него задачи, заставляешь скрипку исполнять партию трубы. Вот Кнебель учила — разгадать особость артиста. И не так уж важно, что не все ее ученики репетируют этюдами — то, чему она учила, куда выше. Мария Осиповна переживала, что Эфрос перестал репетировать этюдами, но он пошел своим путем, и она признала его право. Помните — воспитывать не актера, а артиста. Она именно этим занималась — открытием художественной природы человека.

Обучить навыкам — дело нехитрое. Феллини, когда его спросили о специфике киноискусства, сказал, что за несколько месяцев можно научить технике съемки, принципам монтажа и так далее, а вот настроить на художественное кино — это дело великого педагога. Если бы я сейчас набирал режиссерский курс и была возможность, то вообще бы не начинал с профессии, а взял бы студентов и повез их по музеям Европы и России — смотреть картины и скульптуры, разбираться в композиции, слушать музыку…

— Пробудить художественные токи?

— Да, а уж потом бы занялся ремеслом режиссуры. Когда-то давно Питер Брук на встрече с молодыми режиссерами больше часа рассказывал о своих впечатлениях от&