Вокзал истории

Вперед, к Маяковскому!

Александр Платунов

Театральный дебют поэта в воспоминаниях современников

КТО ЖЕ Я? ПЕТУХ ГОЛЛАНДСКИЙ
ИЛИ ПОСАДНИК ПСКОВСКИЙ?
А ЗНАЕТЕ ЧТО? БОЛЬШЕ ВСЕГО
НРАВИТСЯ МНЕ МОЯ СОБСТВЕННАЯ
ФАМИЛИЯ — ВЛАДИМИР МАЯКОВСКИЙ.

Пьесы Маяковского на современной сцене появляются нечасто. Из заметных постановок последних лет кроме «Клопа» Юрия Бутусова в Театре имени Ленсовета (и тот был поставлен в 2000 году) и вспомнить-то нечего. Признанный как великий поэт, Маяковский — драматург и создатель оригинальной театральной системы нашим временем недооценен. И напрасно… Потому как именно Владимира Владимировича можно было бы назвать предтечей многих театральных поисков новейшего времени. Отзвуки театральных опытов автора «Мистерии-буфф», «Клопа» и «Бани» я слышу в театральных исканиях последних десятилетий — от Курехина до Жолдака, Богомолова и Диденко. Точно так же узнаваемы хулители и гонители «нового искусства»; за сто лет мало что изменилось на просторах российской культуры. А начиналось все здесь, в Петербурге…

Номинально драматургом Маяковский становится летом 1913 года, когда пишет свою первую пьесу, тогда еще не имевшую конечного названия «Владимир Маяковский». Но элементы театра Маяковского возникают задолго до всяких собственно драматургических опытов.

В 1913 году Маяковскому исполнилось всего 20 лет, но его прошлое уже пестрит событиями, кажется несоразмерным биографиям обычных людей: революционная деятельность, три ареста, почти год, проведенный в одиночной камере Бутырки, учеба в Строгановском училище и Московском училище живописи, ваяния и зодчества… Особо отмечают блестящее знание им современной поэзии — многих из своих современников, например совсем не близкого ему Бальмонта или «эгофутуриста» Северянина, он мог цитировать часами. Он неплохо осведомлен о современном французском искусстве: Пикассо, кубизм, Поль Фор… И уже почти перещеголял Маринетти и итальянских футуристов.

Сценические искания той поры, представленные именами Блока, Андреева, Мейерхольда и Евреинова, ему, конечно, были небезынтересны, окружение его дышало ароматом кулис и околотеатральных разговоров. Сам облик Маяковского той поры подчеркнуто театрален: «Одетый не по сезону легко, в черную морскую пелерину со львиной застежкой на груди, в широкополой черной шляпе, надвинутой на самые брови, он казался членом сицилианской мафии, игрою случая заброшенным на Петербургскую сторону. Его размашистые, аффектированно резкие движения, традиционный для всех оперных злодеев басовый регистр и прогнатическая нижняя челюсть, волевого выражения которой не ослабляло даже отсутствие передних зубов, сообщающее вялость всякому рту, еще усугубляли сходство двадцатилетнего Маяковского с участником разбойничьей шайки или с анархистом-бомбометателем, каким он рисовался в ту пору напуганным багровским выстрелом салопницам. Однако достаточно было заглянуть в умные, насмешливые глаза, отслаивавшие нарочито выпячиваемый образ от подлинной сущности его носителя, чтобы увидать, что все это — уже поднадоевший „театр для себя“, которому он, Маяковский, хорошо знает цену и от которого сразу откажется, как только найдет более подходящие формы своего утверждения в мире» (Лившиц Б. К. «Полутораглазый стрелец»).

ОН НЕПЛОХО ОСВЕДОМЛЕН О СОВРЕМЕННОМ ФРАНЦУЗСКОМ ИСКУССТВЕ: ПИКАССО, КУБИЗМ, ПОЛЬ ФОР... И УЖЕ ПОЧТИ ПЕРЕЩЕГОЛЯЛ МАРИНЕТТИ И ИТАЛЬЯНСКИХ ФУТУРИСТОВ.

Евреиновское «театр для себя» в воспоминаниях соратника по футуризму Бенедикта Лившица возникает совсем не случайно: почти каждый свой выход «на люди» Маяковский «оформляет» в сценическое действо. Лившиц так описывает одну из масок Маяковского: «Гороховое в искру пальто, очевидно купленное лишь накануне, и сверкающий цилиндр резко изменили его привычный облик. Особенно странное впечатление производили в сочетании с этим щегольским нарядом голая шея и светло-оранжевая блуза, смахивавшая на кофту кормилицы… Володе его наряд казался верхом дендизма — главным образом оранжевая кофта, которой он подчеркивал свою независимость от вульгарной моды….. Сопровождаемые толпою любопытных, пораженных оранжевой кофтой и комбинацией цилиндра с голой шеей, мы стали прогуливаться. Маяковский чувствовал себя как рыба в воде. Я восхищался невозмутимостью, с которой он встречал устремленные на него взоры. Ни тени улыбки. Напротив, мрачная серьезность человека, которому неизвестно почему докучают беззаконным вниманием. Это было до того похоже на правду, что я не знал, как мне с ним держаться. Боялся неверной, невпопад, интонацией сбить рисунок замечательной игры. Хотя за месяц до того Ларионов уже ошарашил москвичей, появившись с раскрашенным лицом на Кузнецком, однако Москва еще не привыкла к подобным зрелищам, и вокруг нас разрасталась толпа зевак. Во избежание вмешательства полиции, пришлось свернуть в одну из боковых, менее людных улиц. Заглянули к каким-то Володиным знакомым, потом к другим, еще и еще, заходили всюду, куда Маяковский считал нужным показаться в своем футуристическом великолепии. В Училище живописи, ваяния и зодчества, где он еще числился учеником, его ждал триумф: оранжевая кофта на фоне казенных стен была неслыханным вызовом казарменному режиму школы. Маяковского встретили и проводили овациями» (Лившиц Б. К. «Полутораглазый стрелец»). Театральные слова сыплются одно за другим: роль, игра, зеваки-зрители, овации…

Начавшиеся тогда же публичные выступления Маяковского с «докладами» о футуризме опять же никакого отношения к академической лекционной форме не имеют — это самая настоящая «поп-механика»: «Непринужденность, с которой он держался на подмостках, замечательный голос, выразительность интонаций и жеста сразу выделили его из среды остальных участников. Глядя на него, я понял, что не всегда тезисы к чему-то обязывают. Никакого доклада не было: таинственные, даже для меня, египтяне и греки, гладившие черных (и непременно сухих) кошек, оказались просто-напросто первыми обитателями нашей планеты, открывшими электричество, из чего делался вывод о тысячелетней давности урбанистической культуры и… футуризма. Лики городов в зрачках речетворцев отражались, таким образом, приблизительно со времен первых египетских династий, водосточные трубы исполняли berceuse чуть ли не в висячих садах Семирамиды, и вообще, будетлянство возникло почти сейчас же вслед за сотворением мира. Эта веселая чушь преподносилась таким обворожительным басом, что публика слушала, развесив уши. Только когда Маяковский заговорил о складках жира в креслах зрительного зала, в первом ряду, сплошь занятом военными, раздался звук, похожий на дребезжанье развихлявшегося мотора: блестящие, „в лоск опроборенные“ кавалеристы, усмотрев оскорбительный намек в словах докладчика, в такт, „по-мейерхольдовски“, застучали сердито о пол палашами… Хотела или не хотела того публика, между нею и высоким, извивавшимся на эстраде юношей не прекращался взаимный ток, непрерывный обмен репликами, уже тогда обнаруживший в Маяковском блестящего полемиста и мастера конферанса» (Лившиц Б. К. «Полутораглазый стрелец»).

Поиски собственной театральности продолжаются в поэтических вечерах — впервые это произошло в арт-подвале «Бродячая собака» 17 ноября 1912 года, где, как писалось в «Обозрении театров», «стихи&n