Триумфальная арка

«Ленинградскость» Константина Райкина

ИНТЕРВЬЮ С НАРОДНЫМ АРТИСТОМ РОССИИ, РЕЖИССЕРОМ, ХУДОЖЕСТВЕННЫМ РУКОВОДИТЕЛЕМ ТЕАТРА «САТИРИКОН» ИМЕНИ АРКАДИЯ РАЙКИНА, ПРОФЕССОРОМ ВЫСШЕЙ ШКОЛЫ СЦЕНИЧЕСКИХ ИСКУССТВ КОНСТАНТИНОМ РАЙКИНЫМ.

Беседовала Елена Мамчур

Я ПЕРЕЕХАЛ В МОСКВУ, КОГДА СТАЛ УЧИТЬСЯ В ТЕАТРАЛЬНОМ ИНСТИТУТЕ, А СТУДЕНЧЕСКИЕ ГОДЫ — ОПРЕДЕЛЯЮЩИЕ. Я БЫЛ АБСОЛЮТНЫМ ЛЕНИНГРАДЦЕМ, А МОСКВА (А Я ТАМ ЧАСТО БЫВАЛ И ДАЖЕ УЧИЛСЯ, С РОДИТЕЛЯМИ НА ГАСТРОЛИ ЕЗДИЛ) — ЭТО БЫЛ КАКОЙ-ТО ГОСТЕВОЙ ГОРОД.

— Константин Аркадьевич, вы часто приезжаете в Петербург с гастролями. За этот театральный сезон — уже второй раз. Питер — не простой город… Можно ли сказать, что вы сюда вновь и вновь возвращаетесь?

— Нет, до этого мы не были здесь больше десяти лет.

— На моей памяти вы играли «Вечер с Достоевским» в Александринском театре два или три года назад.

— Ну, это я не называю гастролями. Я приехал на юбилей Валерия Владимировича Фокина и сыграл спектакль в качестве поздравления, подарка. И все. А сейчас мы просто вынуждены гастролировать, потому что здание нашего театра основательно ремонтируется и мы не можем в нем играть. И в Москве мы играем сейчас не у себя. То есть приезд в Петербург носит может, это звучит не слишком радостно — вынужденный характер.

Нас приглашают сюда периодически, но не ездим, просто потому что трудно договариваться. Раньше мы работали с проверенными людьми, потом эти люди стали заниматься другой деятельностью, и мы потеряли связи… Дело в том, что мы очень тяжелые, потому что добросовестные. А это почти невыносимо! Мне важно не терять качество, когда мы приезжаем куда бы то ни было, не только в Петербург. А мы большие: декорации, аппаратура — с нами сложно. Мы выдвигаем очень много требований. И принимающая сторона не может, как правило, их удовлетворить.

— То есть лирический вопрос о том, что значит Петербург лично для вас, снимаем?

— Нет, ну нет, это же мой родной город… С другой стороны, тут не буду врать, не буду говорить, что я такой «совсем петербуржец», — все-таки это было бы извращением. Я сорок с лишним лет живу в Москве, быть там петербуржцем — неестественно. Я переехал в Москву, когда стал учиться в Театральном институте, а студенческие годы — определяющие. Я был абсолютным ленинградцем, а Москва (а я там часто бывал и даже учился, с родителями на гастроли ездил) — это был какой-то гостевой город. А потом как-то незаметно он меня перемолол. Он другого ритма, чем Питер, он сумасшедший такой, некрасивый. Город чудовищно некрасивый! Это два самых непохожих города в стране — Москва и Петербург. Крайне как-то непохожих.

«Вечер с Достоевским»

Петербург вообще не похож на Россию. Но это замечательный город, здесь замечательная публика. При этом он и ужасный город. Не могу забыть, что папа переехал в Москву не просто же так, не из желания быть в Москве, а потому что он в Ленинграде ни одного спектакля не мог выпустить на протяжении многих лет! Здесь было крайне трудно существовать. Ленинградское начальство рубило все живое в искусстве. К отцу здесь относились плохо. Власти, я имею в виду. И таким образом он оказался одним из цветков букета великих людей, пострадавших от этого города. Ведь именно здесь возникла позорная история с Бродским. Постановление по поводу творчества Шостаковича и Ахматовой — тоже ленинградского происхождения. Вообще, ждановские, толстиковские и романовские (я говорю, конечно, о Григории Романове) традиции здесь были сильны и живучи.

— Но это еще и город-легенда, нагруженный исторически, литературно… Город Достоевского, например, одного из ваших героев…

— Достоевский Петербург, между прочим, не любил. Но… это неважно. Это все равно фантастический город! Особенно, когда он солнечный. Мне везет последнее время: приезжаю и попадаю в солнечные дни. Есть Петербург пасмурный и есть солнечный — это два как будто разных города. И потом, здесь замечательные театральные традиции.

— А зрители? Бытует мнение, что в Москве зритель эмоциональнее, даже восторженнее.

— Нет, это не так. Москва тоже разрозненная. В Петербурге непосредственности больше. Он все-таки чуть-чуть провинциальнее. И это очень хорошая «добавочка», потому что провинциальность значит меньше снобизма. Может быть, есть здесь и чуть-чуть ханжества. В какихто крайних случаях это заметно. Если показываешь что-то непривычное (что в Москве могут принять сразу, открыто и оголтело даже), то в Питере какое-то время осторожничают. И наоборот, какие-то вещи сердечные — в Москве их стесняются, потому что круче быть циником и «чернушником», а на добро и открытость как-то неловко сразу среагировать. В Питере это сделают быстрее и более непосредственно. Наивнее публика.

«Король Лир»

— На самом деле это ведь хорошо…

— Да ленинградцы вообще как-то отличаются. Даже среди работников театра сразу ленинградцев вижу. Вот как вижу за границей людей из России, советских людей, или бывших советских. Я узнаю их сразу каким-то непонятным образом. Даже на пляже, даже в темных очках, даже не по глазам — а по выражению тела, что ли. Так и ленинградцев. Например, по Юре Бутусову я сразу понимаю, что он ленинградец. От него, что называется, за километр «ленинградскостью» разит. Причем я в разных поколениях это вижу: Юра Тараторкин, который триста лет в Москве живет… думаю, и я тоже. Хотя я абсолютный москвич — я так считаю внутри, и Тараторкин, наверное, про себя так считает. Думаю, что и Бутусов в большой степени может считать себя москвичом, потому что он массу работы в Москве сделал. Но он совершенный петербуржец. И так со многими людьми. Я вижу «ленинградскость» какую-то особую интеллигентность, какой-то наив, какую-то расположенность к сентименту. Не сентиментальность, но расположенность к сентименту. Более легкую слезливость, что ли. В Москве это может быть кому-то очень противно, убежденному какомунибудь москвичу. Я говорю не про обязательности, а про тонкости. Но это существенные черты.

— Верно ли в таком случае предположение, что моноспектакли вам проще играть здесь? В смысле, что моноспектакль — не столько концепция, сколько… эмоция, выход, выплеск. Насколько вы можете позволить себе быть откровенным, открытым со зрителем или всегда есть какой-то внутренний подвальчик, который вы себе оставляете?

— Ну конечно есть, конечно. Но… по мне, моноспектакль ничем не отличается от спектакля. Это и легче. Ничего тут особенного нет.

— Почему легче? Ведь это значит быть с залом, с публикой один на один…

— Да потому что партнер тебе подлянки не сделает. Ты не зависишь ни от кого, кроме себя, только от своей собственной партитуры эмоц