Театральная школа

Хельга Филиппова: «Просто надо снимать запреты»

… В команде остаются только те, кому ты можешь доверить свою жизнь.

Беседовала Мария Долматова

Твоему театру, НДТ, 20 лет. Как ты ощущаешь возраст театра?

Мне трудно говорить о перспективах, но я понимаю, что мы будем вместе. Может быть, благодаря тому, что мы 20 лет вместе, я поняла для себя очень важную вещь: звания и регалии не имеют значения. Молодым ты переживаешь об этом, а сейчас тебе это все равно. Ты знаешь приоритеты.

Мы состоялись в профессии. Приходя на любую площадку (в кино или на театральных гастролях), я ощущаю меру уважения и признания в профессиональных кругах. Это лучшая грамота. Я хочу еще долго быть в этом коллективе, пока мне не скажут, ну что ты тут, еле по площадке ходишь, иди уже отсюда!.. Хотя, может, и тогда они посадят меня в углу и будут использовать мою фактуру. (улыбается)

Ты самая старшая актриса в труппе, ты ощущаешь себя в каком-то ином статусе?

У меня нет ощущения разницы в возрасте, как нет и ощущения своего реального возраста, в принципе. Я ощущала его где-то лет до 23-х, а потом перестала ощущать. Возникло какое-то другое состояние души.

"Оркестр"

Люди Небольшого драматического театра — кто они?

Уникальные люди. Я не знаю ни одну такую труппу. Мы пережили много трудностей и они сблизили нас, мы превратились в единый организм, без которого лично я не могу жить. Каждый человек в НДТ уникален. Когда я занималась спортивным ориентированием и альпинизмом (и даже стала кандидатом в мастера спорта), я любила этот вид спорта за то, что в нем не может быть посторонних. В команде остаются только те, кому ты можешь доверить свою жизнь. Если тебя вовремя не подстраховали, ты можешь погибнуть. Я могу сравнить НДТ с альпинизмом. Здесь происходит жесткий отсев, люди, которые ушли, ушли неслучайно и уж конечно не случайны те, кто остались. Мы проросли друг в друга.

«И переоденьтесь, пожалуйста», — добавил Эренбург. Это был удар. «Хорошо», — процедила я, так началось мое обучение.

Ты была первой ученицей Льва Эренбурга, одной из тех, кто учился у него еще в Финской студии. Расскажи, как ты туда попала?

Я тогда вернулась из-за границы, устроилась работать в Министерство культуры Карелии, куда меня на удивление быстро взяли и повысили до ведущего методиста. На работе нужно было сидеть с 9-ти до 6-ти и заниматься бумажками, от чего я сходила с ума, мне было скучно. И вдруг — подарок судьбы! — объявление о наборе в актерскую студию при Национальном театре Карелии. Вот и отлично, подумала я: днем буду работать, а вечером смогу себя развлечь актерскими курсами. Надо сказать, что у меня за плечами тогда уже была учеба в Петербургском институте культуры, и, хотя актрисой я стать не мечтала, но вела себя весьма уверенно и амбициозно. По телефону студии мне, однако, никто не обрадовался, на мой вопрос ответили километровой паузой, что привело меня в крайнее возмущение. Но на прослушивание все же пригласили.

Ты помнишь свои первые впечатления от Эренбурга?

Когда я его увидела, я была уверена что передо мной режиссер финского театра. Это был кудрявый, с большими голубыми глазами мужчина, который вел себя, как мне показалось, очень вызывающе. Он спросил, читала ли я что-нибудь, я ответила, тоже с вызовом: конечно, что, авторов перечислить? Я была возмущена этим допросом. Стала перечислять: Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Гоголь, Солженицын… Он спокойно выслушал, и это его невозмутимое спокойствие в меня очень попало: «Прочтите что-нибудь». Я не готовила программу (шла же развлечься в самодеятельность), вспомнила Мандельштама «Возьми на память из моих ладоней…», прочла, а дальше он попросил басню, и вот к этому я была уже совсем не готова. Начала читать по памяти «Волк и ягненок» и очень удивилась про себя, что он меня поправляет. Он откуда-то знает басни! «Я вас беру, — сказал он. — Готовьтесь вечером показать на ребят».

На ребят?! Оказывается, курс учился уже месяц, перед поступлением у них были туры… И тут мое звездное появление. А оно было, действительно, эффектным: у меня тогда были осветленные волосы, зеленая тушь, сверкающие лосины, какая-то кислотно-зеленая кофта. «И переоденьтесь, пожалуйста», — добавил Эренбург. Это был удар. «Хорошо», — процедила я, так началось мое обучение.

Я узнала, что кудрявый человек — не режиссер Национального театра, а режиссер и педагог Лев Эренбург. Лев Борисович был энергичным, эмоциональным, брутальным. Когда он показывал что-то, я смеялась до слез, на занятиях было так весело и интересно, что я туда бежала. Вместе с ним на курсе преподавал Юрий Цуркан — художник, эстет, он был более утонченным и сдержанным, но не менее требовательным. В общем, скоро я оказалась перед выбором: работа, на которой скучно, но я получаю там приличные деньги, или театр, где денег нет, но мне нескучно. Я приняла решение: театр.

Ты говоришь, что в те времена была довольно эпатирующей особой. Откуда взялся этот стиль?

Мне всегда нравилось фантазировать, изобретать, искать необычное в одежде, сочетать несочетаемое.

Могла сшить себе ярко-красную юбку, а к ней — блузу из платков с принтами типа «миру-мир», купить в «Детском мире» белую буденовку, взять сумку, похожую на портупею, и гулять в таком ансамбле.

Могла надеть бархатные галифе и куртку из кусочков кожи, или платье 19 века с шляпкой-таблеткой и зонтиком в тон.

Тебе не хотелось стать модельером или художником по костюму?

Я не знала, кем я хочу быть. В Питере я отучилась по специальности «Методика культпросветработы» и должны была быть директором какого-нибудь Дома Культуры. Сбежала на последнем курсе, потому что мне было дико скучно. Когда возник Эренбург, появилось то, что меня увлекает. Мы выпустили два спектакля, я даже полгода проработала в финском театре, но… ушла и оттуда. Потому что все, чему учил Эренбург, там было не нужно. Мне было интересно заниматься профессией именно с ним, а его по окончании курса уже не было.

Я ушла работать в магазин авторской одежды, дорогой по тем временам бутик. Прошла конкурс, увлечено работала консультантом, предлагала пути развития и продвижения этого бизнеса (все-таки образование «Кулька» оставило своей след), когда возник мой земляк и коллега Артур Харитоненко, который позвал меня на курс к Михаилу Хусиду в Питер.

Как и об Эренбурге, о Хусиде я тогда ничего не знала, но обрадовалась новой авантюре и возможности вернуться в актерство.

В Петрозаводске у нас была стипендия, было помещение, театр давал нам все необходимое. А здесь, в Пушкине, одна дорога занимала два часа, помещение

зимой не отапливалось, мы работали у печек — «трамваек».

Собеседование с Хусидом прошло в таком же стиле, как и с Эренбургом?

Я приехала к Михаилу Александровичу Хусиду, когда он уже заканчивал первый курс с ребятами и дерзнула сказать, что умею больше чем его студенты первокурсники. Тогда я тоже выглядела занятно: коротко острижена, какие-то оборчатые французские платья и ботинки. Он думал, что я нерусская. Удивился. Не хотел брать по возрасту (мне было уже 23), но я заявила, что хочу быть режиссером, что у меня за плечами — образование, и все, что нужно, я могу сдать и пересдать. И Хусид сдался.

Дальше — снова стечение обстоятельств — на курсе не было педагога по драматическому мастерству актера, я предложила Эренбурга, сама съездила за ним в Петрозаводск (где он тогда учился на врача-стоматолога) и привезла его в Питер. И наше сотворчество продолжилось, к великой радости не только моей, но и всех ребят, которые нашли в нем вожака и единоверца.

Лев Борисович как-то менялся в те годы?

Эренбург вообще очень отличался от людей, с которыми я прежде встречалась. Я удивлялась, как такое невероятное